Сопоставление русского и чешского памятника





Сопоставление русского и чешского памятника не входит в нашу задачу, тем более после выхода в свет исследования Н. Н Ильина. Однако хотелось бы отметить, что есть опасность, установив зависимость одного памятника от другого, слишком широко распространять эту зависимость. Помнить о такого рода опасности тем более необходимо, когда идет речь о памятниках агиографии с их неотъемлемыми устойчивыми нормами и необходимыми в рамках этого жанра штампами. Выше уже говорилось о такого рода упущениях в книге Н. Н. Ильина при сопоставлении им латинских и древнерусских сочинений. Но это же можно сказать и в отношении анализа взаимоотношений славянских памятников. Ведь никак нельзя, как это делает автор, усматривать влияния одного памятника на другой в цитировании священного писания, если эти цитаты совершенно различны и по содержанию; в прославлении правителей страны, если это прославление выражено по-разному; в указании на то, что у одного и другого князя были дети, если они действительно и у того и у другого были и т. д. И тем более рискованно на основе таких сопоставлений делать вывод о первоначальном виде чешского памятника, полагая, что «редакция жития Вячеслава, использованная как образец при составлении первоначальной повести о Борисе и Глебе, вероятно, стояла к последней ближе известных нам житий Вячеслава как по составу фактов, так и композиционно».

Еще большие возражения встречает метод исследования Г. Е. Прохазковой. В своей книге «По следам древней дружбы» Г. Прохазкова делает попытку не только проследить влияние чешской литературы на русскую, но и вскрыть причины ее использования и переработки на Руси. Прежде всего никак нельзя согласиться с тем, что в XI в. Русь «не имела еще своей собственной литературы», а потому и обращалась к литературам других народов. Не говоря уже о расцвете русской литературы во второй половине XI в. (достаточно назвать «Изборник Святослава» 1076 г., жития и летописи), уже в середине XI в. было создано «Слово о законе и благодати» митрополита Иллариона, а в самом начале века, если не в конце предыдущего,— древнейший летописный свод. Связи же русской литературы с другими литературами скорее свидетельствуют о ее достаточно высоком уровне, чем об отсталости и тем более отсутствии. И потому весьма странно и вульгарно социологично звучит утверждение Е. Прохазковой о том, что святовацлавская легенда «помогала, во-первых, укреплять феодализм на Руси, а, во-вторых, преследовала дидактические цели, призывая народ к покорности и послушанию». Конечно, было бы крайним преувеличением полагать, что литературные памятники, попавшие на Русь из другой страны, могли служить столь эффективным орудием социальной борьбы. Как бы высоко мы ни оценивали роль чешского элемента в культуре древней Руси XI в., придавать чешским памятникам значение широко распространенной публицистики, носящей остро выраженный классовый характер, было бы по меньшей мере модернизацией прошлого. Столь же парадоксальным представляется и утверждение Е. Прохазковой о том, что минейная редакция была специально создана в Новгороде для того, чтобы идеологически обосновать его сепаратистские тенденции. Это обоснование Прохазкова находит в известной вставке о Святополке в тексте Востоковской легенды, поскольку по мнению автора, Святополк являлся главным представителем идеи государственного единства.

Яндекс.Метрика